Пасека базировалась в двухстах километров от дома! В посёлке с непонятным, но звучным названием Кабадиён. Когда-то давно, ещё в первые пятилетки, посреди безводной долины построился небольшой посёлочек мелиораторов. Потихоньку вырыли пять кольцевых каналов, каналы обросли домиками, домики детями. К моменту нашего с Лёшкой, там появления, это был огромный колхоз, на70% состоящий из вольно поселенцев. Клуб, рынок, школа. Всё как у людей. Почти.
там была наша база. Батя снял пол дома у одного вольного, в одной комнате оборудовал мастерскую, во второй склад пчелоинвентаря, в третей мы спали.
К пчёлам ездили километров за двадцать. Каждое утро! Больше десяти дней на одном месте пчёлы не стояли. Где идёт полив хлопка, там и взяток, туда батя и перебрасывает пчёл.
Наша с Лёхой задача: во первых выжить в экстремальных условиях востока, во вторых по возможности помогать мужикам качать мёд.
Летом на селе жить можно, арбузы, дыни, помидоры на малой скорости проезжали мимо нас, купающихся в канале. Мы подружились с местными пацанами, и весь световой день проводили в поедании бахчёвых и купании в канале. Какие были денёчки!
Но первые два дня мы всё же успели поработать! Нас как самых пчёло-ненавистников, заперли в палатке обрезать запечатанные соты и прогонять их на центрифуге. Вручную естественно. Так как дела в нашей палатке всего два, то и поделить их нам на двоих особого труда не составило. Я обрезал горячим ножом забрус, а Лёха крутил ручку четырёх рамочной мёдогонки. Мёдогонка маленькая, закладок пять-шесть и уже полная, надо мёд сливать.
Сливаем в ведро, потом ведро это переливаем во флягу. Неудобно, не гигиенично, подумали, и придумали. А давай-ка, яму рядом с мёдогонкой выкопаем, и туда сразу флягу поставим! Инициатива наказуема. Копает тот кто придумал. Две фляги мёда слили без потерь, расслабились. Сливая третью флягу не закрыли медогонку, понадеялись друг на друга… там пролилось-то ведро от силы, но больше мы с Лёхой мёд не качали. Не то чтобы нас ругали, или там тыкали мордой в эту яму, неа. Батя мой очень терпеливый к моим промахам был. Мёд с песком из ямы мы вывалили в корыто, раздобытое в кишлаке, разбадяжили его хорошенько водой, и скормили пчёлам за два нелётных дня.
А дни эти нелётными были из-за щура. Щур, по таджикски карикурак, по русски щурка пчелоедка. По каковски щур не знаю. Прилетали они сотнями из далека, из ущелья, которого и не видно с пасеки. Рассаживались по проводам, и ждали пчёл. Пчёлы тоже не первый день на земле живут, первыми, обычно, вылетают разведчики, собирают нектар, пыльцу, воду и главное, возвращаются живыми! Теперь только можно лететь остальным мёдосборщикам и водоносам. Но увы, разведчики не возвращаются. Семьи сидят. Солнце в зените, цветов море, голодные, без воды сидят. Раз в пол часа выпускают по десятку пчёлок от каждой семьи, те погибают, а которые выживают такое рассказывают своим сестричкам, что ближайшие пол часа больше ни кто не рискует лететь.
На третий день простоя, батя объявил войну этим гадам. Взял двустволку, и расстрелял всю Ленинскую электрификацию к чёртовой матери. Щур улетел. За провода ни кто не ругался, батя угостил мёдом председателя, и тот махнул рукой: правильно сделал, говорит, меньше у телевизора сидеть будут. Это он про своих работяг и их семьи.
С тех пор прошло, подумать страшно, тридцать пять лет! В памяти не сохранились ни годы учёбы в ПТУ, ни армейские 730 дней. Так, вспышки какие-то. А эта поездка на пасеку запомнилась в деталях.
Комментариев нет:
Отправить комментарий